КУЛЬТУРА И ИСКУССТВО

И за мгновение до смерти –

Все впереди, все впереди…

                     Владимир Агеев.

         Стихи Владимира Андреевича Агеева, поэта-песенника старшего поколения, пришли к читателю недавно, в начале нового столетия, открылись как заповедный родник, долго скрывавшийся в недрах русской земли и пробившийся к свету в годину тяжелых испытаний, чтобы напоить уставших от духовной жажды сограждан искренним и благодатным словом.

         Автор песен Владимир Агеев относится к плеяде «тихих поэтов», не стремящихся к славе и известности, довольствующихся счастливым даром слова и живущих ощущением сопричастности к сокровенной тайне рождения стиха. Его поэзия, интимная и проникновенная, будит уснувшую мысль и врачует больное сердце, потому что обращена к вечным, непреходящим ценностям человеческого бытия – любви, счастью, искусству, природе, миру детства.

         Щедро и разносторонне одаренный человек, он долго и мучительно искал свою творческую стезю, пробуя себя как актер, режиссер, драматург, педагог. Но где бы ни служил Владимир Андреевич, он всегда оставался верен главной страсти – страсти к стихотворству. Как многие талантливые русские поэты-песенники, Агеев всю жизнь писал стихи и песни, но мало публиковался, считая себя непрофессиональным стихотворцем. История отечественной словесности знает немало имен поэтов, признание к которым пришло помимо их воли и желания. Это гениальные дилетанты – профессор химии Михайло Ломоносов, екатерининский вельможа Гаврила Державин, рубака-гусар Денис Давыдов, дипломат Федор Тютчев. К школьному учителю русского языка и литературы Владимиру Агееву признание его поэтического таланта пришло на склоне лет, когда один за другим стали выходить сборники созданных им стихов, ставшие заметным явлением в современной поэзии.

         Владимир Андреевич Агеев – один из последних крупных поэтов-романтиков, чуждавшийся популярных в его век и государственного социалистического реализма, и любимого окололитературной средой полуподпольного постмодернизма. Поэтизация высокого, доброго, чистого выступает в его стихах и песнях как протест против глупой пошлости, низкой мелочности, нравственного обнищания современного общества, отношения в котором часто строятся на финансовых интересах, желании добиться цели любой ценой. Романтическое противостояние мечты и действительности автор решает в пользу идеального, должного. Его привлекает красота, искренность и человечность поэтических фантазий:

                                      Сказки – прошлое, как тени,

                                      Или места нет мечте,

                                      А реальность стоит денег –

                                      Нынче ценности не те.

 

                                      Хлещет пена, рвутся снасти,

                                      Ты на палубе, как Грей,

                                      Бьется в шторма черной пасти

                                     Парусник души твоей!

 

                                      Будет доброе и злое,

                                      Будут тайны и молва.

                                      Мы с тобой еще откроем

                                      Неземные острова.

         Быт с его прозаическими, меркантильными интересами не приемлем для человека, живущего в мире романтических иллюзий. Приземленное, обыденное воспринимается поэтом как явление, недостойное человека, нарушающее гармонию земного и небесного, вносящее диссонанс в высокую мечту о вечно прекрасном:

                                      Бытовое – это запах

                                      Из раздавленных цветов.

                                      Бытовое – путь без знаков,

                                      Серый цвет без облаков.

 

                                      Бытовое – это накипь.

                                      Ты услышишь трубный зов,

                                      И в мечтах и на бумаге

                                      Встанут мачты парусов.

         Двоемирие поэта-романтика строится на противопоставлении серости суетной жизни и острого ощущения идеала, находящегося где-то вдали, в иных пределах, за гранью бытия.

         На одном из виражей непростой писательской судьбы Владимир Агеев оказался в ситуации, пограничной между жизнью и небытием, пережил клиническую смерть, поэтому особенно остро воспринимает грань, отделяющую мир мертвых и живых:

                            … Но где я был? Та музыка? Тот цокот?

                            Клиническая смерть – мой преломленный код?

                            И та черта, предел недремлющего ока,

                            Что я не перешел в ту истину, в тот плод?

                            Зачем, зачем пишу? Хочу освободиться,

                            Забыть, забыть, забыть! Но этот страшный плен

                            Я не могу забыть… Во сне, в бреду мне снится,

                            Что должен рассказать, но я бездарно нем…

Романтическая идея невыразимого, невозможности словами высказать сердечные порывы, глубину мысли, страдания измученной души становится камертоном стихотворного сборника, определяет основную тональность  входящих в него произведений.

         Столкновение материального и духовного, сущего и должного в творчестве романтика порождает вопрос, в каком из этих миров живет поэт и в каком он желает пребывать:

                            Блеснул рассвет серебряной слезой,

                            И заметались тени, убегая.

                            Что соткала мне ночь, какой настой

                            Был влит – опять, проснувшись, я не знаю.

 

                            Но почему во сне я счастлив был?

                            Где был и с кем? Чьи обнимал колени?

                            Кто разбудил полузабытый пыл?

                            Где этот мир другого измеренья?

 

                            Как сух во рту неналитый глоток!

                            Не каждому дано увидеть Китеж.

                            Но сквозь меня проходит тот поток,

                            Который хочешь видеть, да не видишь.

 

                            Черемуховый холод как струя.

                            Догадки… Но вершина или корень?

                            Не верю я в реальность бытия:

                            Я там проснусь, а здесь я иллюзорен…

         При кажущейся традиционности поэзия В.А.Агеева самобытна, оригинальна. У поэта своя дорога в литературе, свой узнаваемый, ни на кого не похожий голос. Его стихам свойственна философичность, высота исканий нравственно-эстетического порядка.

Задумываясь над тайной бытия, смыслом человеского существования, он создает удивительные по глубине поэтического прозрения строки:

                            … А жизнь будто конь без кучера,

                            Мчит без дорог и узды,

                            А сзади неясный попутчик

                            Правит до первой звезды.

 

                            И жалко чего-то и лестно,

                            Скрыт тот неведомый час,

                            И скачем, и скачем над бездной…

                            Боже, помилуй нас!..

Это стихотворение о быстротечности и иллюзорности человеческой жизни выстраивает в памяти ассоциативный ряд: апокалипсический «Конь Блед», пушкинская «Телега жизни», баллада Н.Гумилева «Пять коней подарил мне мой друг Люцифер»… Вместе с тем, стихотворение Владимира Агеева «А жизнь будто конь без кучера» нельзя назвать подражанием, это новое оригинальное прочтение устойчивого в мировой литературе образа, выстраданная и пронзительная до боли мысль о непредсказуемости судьбы человека.

         Устойчив в лирике поэта интерес к темам, заявленным еще в поэзии М.В.Ломоносова и Ф.И.Тютчева: человек и вселенная, пространство и время, вечность и мгновение.

                            Солнечная вспышка… Звездный ливень…

                            Леониды врезались в края…

                            Неужели все ясней и дивней

                            На краю двойного бытия?

 

                            Сзади смерть пофыркивает в ноздри,

                            Взнуздан конь и рвется молодцом.

                            Ах, как нагло недоступны звезды

                            И мигают прямо мне в лицо!..

 

                            Главное – все ближе, рядом где-то,

                            В лунную дорожку – и плыви.

                            Даже смерть – и та полет к рассвету

                            С песнею о жизни и любви.

Поэт-песенник смотрит на мир глазами мудреца, пытается осмыслить и передать словами сложнейшие вопросы диалектики. Его элегические размышления, тонкие, умные, проникновенные, где выверено каждое слово, – замечательное явление современной философской поэзии.

Если путь придуманный и книжный,

                            Значит, зелен виноград, не рви.

                            Не хватает времени для жизни,

                            Не хватает жизни для любви.

 

                            Знаю, время увидать не просто –

                            Где оно, куда оно течет?

                            Всех людей несет оно к погосту,

                            Сколько ни считай – один расчет.

 

                            Прошлое – не модное житейство,

                            Прошлое ведет своих коней,

                            Прошлое – мелодия из детства,

                            Но слышна лишь к старости твоей.

 

                            Что-то рядом было и престижней –

                            Не казни себя и не трави:

                            Не хватало времени для жизни,

                            Не хватало жизни для любви.

Творец этих строк – хранитель традиций русской классической поэзии, отсюда его пристрастие к афористическим рефренам и кольцевой структуре стихотворения.

         Как и все поэты-любомудры, он – певец ночи, тишины и уединения, когда у человека появляется возможность подняться над суетой быта, задуматься о смысле бытия. Ночь приносит ему вдохновение, открывает завесу над тайным, обостряет внутреннее зрение. И приходят стихи, где человек и природа – единый, но неслиянный мир:

                            … Вся эта ночь – как прочерк чей-то жизни,

                            Как черновик несозданных стихов,

                            И корчится над крышами, и виснет,

                            Как память неотмоленных грехов.

 

                            Взахлеб о тьме рассказывает ветер,

                            Бездарный дождь все учит ту же роль,

                            Фальшиво, как на сцене, плачут дети,

                            И бьется за окном ночная моль,

 

                            Но я боюсь открыть: а вдруг ворвется

                            Вослед за тьмой тревога пустоты

                            И мысли как беззвездные уродцы?

 

                            Гляжу в окно, в безлюдье темноты –

                            Июнь не греет, дождь все так же льется,

                            В ночи растут лишь серые цветы…

Выполненное в графической манере, лишенное дневных красок, черно-белое стихотворение наполнено тревожными звуками ночи и дождя. Оно создает ощущение чего-то тягостного, тоскливого, больного, рождает чувство усталости от серости и однообразия жизни. У произведения необычная для современной поэзии форма – это классический сонет, почти забытый в XX-XXI вв., но возрождающийся в творчестве поэтов-традиционалистов, к которым принадлежит В.Агеев. Непривычность созданного им сонета заключается в новизне содержания, далекого от воспевания союза двух сердец, любовного или дружеского.

         Русская философская поэзия зарождалась как поэзия духовная, уходящая корнями в средневековье. Софийность искусства была искони свойственна русской православной культуре. Высокое духовное начало, взывающее к совести, требующее от писателя ответственности за нравственное здоровье общества, отличало отечественную поэзию даже в трагические моменты истории – в годы смут, гражданских войн и вражеских нашествий.

В период разнузданной атеистической пропаганды слагали духовные стихи и песни иеромонах Роман, философ Владимир Микушевич, литературовед Сергей Аверинцев, учитель Владимир Агеев. Духовная поэзия последнего подкупает искренностью чувства и удивительной гармонией стиха:

                            Христос в тот день сказал в печали,

                            Не обличая, не виня,

                            Как мысли вслух, как путь к причалу:

                            «Один из вас предаст Меня…»

 

                            Кто виноват, Господь? Не я ли?

                            И я, и ты, и весь народ.

                            А по лицу Его стекали

                            И слезы, и кровавый пот…

 

                            Но равнодушие повсюду:

                            И тот же мир в дремоте глух,

                            В нем грязный поцелуй Иуды,

                            И для Петра запел петух…

 

                            Иль жизнь – алтарь для новой жертвы?

                            А меньше ль стало их – Иуд?

                            Не знает Божьей правды смертный:

                            В его душе – свой Страшный Суд…

Для поэта история Христа, его праведной жизни, мученической смерти и чудесного воскресения, – повод для размышления о вере и неверии, добре и зле, праведности и греховности. Вывод, как обычно в поэзии В.А.Агеева, одновременно и прозрачно ясен, и парадоксален: Страшный Суд для человека – память сердца, недремлющая совесть, неподкупный суд души.

         Русских поэтов-любомудров всегда волновали вопросы происхождения слова, художественного образа, стиха. Для Владимира Агеева поэзия – чудо, некое таинство, разгадать и объяснить которое нельзя    :

                                      Откуда появился звук,

                                      Мелодия, что стала речью?

                                      От пенья птиц? От женских рук?

                                      Из шума листьев или речек?

 

                                      Шаг от мычания до слов –

                                      И человек увидел диво,

                                      И произнес, пока без строф,

                                      Назвав кусты «плакучей ивой».

 

                                      Зачем берешься за перо?

                                      Поведать людям то, что ново,

                                      Но через день оно старо,

                                      И вновь ищи иное слово,

 

                                      Чтоб снова в творческой борьбе

                                      Запело созданное скерцо –

                                      Услышать музыку в себе,

                                      Уже озвученную сердцем.

 

                                      Ну что ж, художник, ты таков.

                                      Но в эти творческие муки

                                      Ты слышишь музыку богов –

                                      Стихов волнующие звуки.

В.А.Агеев, пантеист в душе, связывает рождение поэзии не столько с сакральным миром, сколько с даром человека одухотворять земное, с его умением видеть прекрасное в общении с природой, любимой женщиной, верным другом.

         Поэт-интеллектуал, он возрождает традиции русской лирики, где слиты воедино глубокая мысль, яркий образ, живая народная речь. Учитель словесности, Владимир Агеев с болью в сердце слышит, как уродуется «природный» русский язык, призывает сограждан к бережному и трепетному отношению к языковому наследию предков, к языку Пушкина и Толстого, Блока и Есенина. Он прославляет родной язык, видя в нем основу государственности, истоки национальной духовности, нить, связывающую разные поколения, соединяющую людей в единое целое – народ:

                            Русский народ сотворил для себя это диво –

                            Глубокомысленный, чудный, бездонный язык:

                            То удивительно легкий, парящий, игривый,

                            То безысходно унылый, как сердца страдающий крик…

 

                            В этом его волшебство, и опасность, и тайна.

                            Пушкинский стих в переводе – нелепость и бред.

                            Только по-русски прекрасным становится Байрон, -

                            Тот, кто на родине лишь заурядный поэт.

Только поэту доступно сокровенное знание о слове и языке, о поэте и поэзии. Эти вопросы волновали автора «Слова о полку Игореве», пытавшегося писать по «былинам сего времени, а не по замышлению» своего легендарного предшественника Бояна; Гаврилу Державина, ставившего себе в заслугу создание «забавного русского слога»; Федора Тютчева, бившегося над решением неразрешимой задачи, «как сердцу высказать себя»… Эти вопросы поднимает в своей поэзии и Владимир Агеев, по-новому интерпретируя традиционную тему. В исповедальной манере он пишет о муках творчества, бесконечном поиске единственно верного слова, делится с читателем счастьем поэтического озарения или сетует на «невыразимость» переживаемого, когда нельзя прошептать, пропеть, прокричать то, чем переполнено сердце поэта.

Что жизнь поэта? – Медленная поступь.

Что ищет он? – Ни славы, ни гроша.

Так написать стихи как будто просто:

Отдернуть занавес – и запоет душа…

 

И каждый день – ненайденное слово,

А найденное – искренняя ложь,

Как белка в колесе, и все не ново,

А новое и найденное – грош…

Судьба поэта, кто часто современным ему обществом «восхищенно презираем и ненавидимо любим», – тема, к которой постоянно обращается Агеев, знаток и тонкий ценитель творчества Шекспира и Байрона, Пушкина и Баратынского, Гумилева и Пастернака. Прекрасный поэтический анализ лирики Александра Блока дан в элегии «Два стихотворения». Это интимный разговор двух поэтов, беседа людей творческого труда, близких по мироощущению. Их мир, мир романтиков, «построен на контрастах: реальность и мечта»; они отвергают жизнь-«пошлость», где «нет идеала, чувства красоты», а люди – «мертвецы, безглазы и пусты»; оба верят в возможность чуда – явления «знакомой Незнакомки». В стихотворении мастерски воспроизведен стиль поэта, который стал для Агеева духовным учителем, точно повторена блоковская игра шипящих и свистящих звуков, создающих впечатление чего-то мистического, нереального, потустороннего. Блоковские мотивы и образы пронизывают лирику Владимира Агеева, усиливая ощущение родства поэтических душ («Мистика Блока», «О Прекрасной Даме Блока», «Дай испить живой воды от твоего изголовья!»).

Искусство поэта сродни мастерству композитора: и тот, и другой находятся в поиске гармонии звуков. Поэт трудится над мелодикой стиха, работает над рифмой и стихотворным размером, создает звуковые образы. Владимир Агеев чувствует условность границ между музыкальным и словесным искусством, стремится преодолеть их, делая стих музыкальным, певучим. Не случайно в его поэзии так много образов из мира музыки. Слышны то плач скрипки, то звуки тромбона, то пение актеров, то мелодия вальса («Скрипка, скрипка, ты как крылья», «Рапсодия Листа», «Трио Чайковского», «Звуковая память», «Вечерние тромбоны и валторны»).

Человек с развитым эстетическим чувством и утонченным вкусом, он видит в музыке спасение от прозы жизни и ценит ее за то, что она дарует человеку иллюзию счастья, погружает в мир сладостных грез:

                            Музыка уводит нас от быта,

                            Музыку мы любим потому,

                            Что простая жизнь скучна и бита

                            И неинтересна никому…

Владимир Агеев – певец русской природы, неброской красоты родной земли. Созданные им словесные пейзажи богаты не красками, а образами и звуками, интересны не сами по себе, а по тому чувству, что пробуждают в душе человека. Сложная система ассоциативных связей: реальный пейзаж – художественный образ – поэтическое чувство, – сближают его пейзажную лирику с тютчевской школой натурфилософской поэзии.

Я прощаюсь с осенью,

Рад ли я – не рад,

Пробудились озими,

Сыплет листопад.

 

Листопад – как денежки,

Разбросал и лег,

Как в руках у девушки

Сорванный цветок.

 

Моросит бессолнечье,

Все раздражены,

И плывет без помочи

Серость тишины…

 

Я прощаюсь с птицами,

Мне бы в их края!

Пусть Россия снится им

И немножко я.

 

Пой, пичуга здешняя!

Скоро снег уже,

И снежинки нежные,

Как цветок в душе…

Поразительно, но любимое время года поэта – самое непоэтическое: это промозглая и серая поздняя осень, это холодная и снежная зима. Ему нравится оставаться наедине с умирающей природой, бродить в ненастье по обнаженному лесу или холодеющим приречным лугам, погрузившись в мир тишины и одиночества, воспоминаний о былом.

                                      Чернеют небесные своды,

                                      Нависли над грязью полей.

                                      Ноябрь – это сумерки года,

                                      Пора непроглядных ночей.

 

                                      Наморщились старые лужи,

                                      Вороне не встать на крыло,

                                      И льдинки, и резкая стужа,

                                      И ветви к морозу свело.

 

                                      Ах, ветер, умерь свою ярость,

                                      Согрей предпоследние дни:

                                      Ноябрь – это ранняя старость,

                                      А снег как седины Земли.

 

                                      Ну что же, сумеем поладить

                                      И с тенью бесцветных лощин,

                                      С блаженством серебряных прядей,

                                      С гармонией милых морщин…

Что-то тютчевское, щемяще грустное и одновременно умиротворяющее, веет от этих строк. Картина, нарисованная поэтом, напоминает полные задумчивости пейзажи И.Левитана. Уходящее время не связано здесь с мотивом старческой немощи и зависти к «племени младому». Избегая излишнего словесного узорочья, Владимир Агеев поэтизирует украшенную сединами старость как обретение житейской мудрости, гармонии мыслей и чувств.

         Для совреме